Памяти поэта. София Юзефпольская-Цилосани.



Я впервые прочел стихи Софии Юзефпольской-Цилосани пару дней назад благодаря своему другу Соне Борисовой. Писать, что я был поражен, что некоторые мотивы напомнили мне моего любимого Бродского, глупо. Поэзия эмиграции вообще очень резко контрастирует с "чисто местной Российской" невероятной изысканностью рифм, чувством языка. Дело тут не в пресловутой ностальгии или фразе: "Уезжают лучшие". Не в тесном кругу литературных кружков эмигрантов-интеллектуалов: в России только одни Анчаровские чтения дорогого стоят. Тут, видимо, переход в некое иное измерение.
Татьяна Крымова сравнила стихи Софии Юзефпольской-Цилосани с текущей водой. Мне сразу припомнился Бродский, фраза о воздухе и воде. Бродский здесь только для объяснения моего понимания стихов вообще: стихи Софии - это совсем иное.
София ломала все представления о реальности, в то же время не впадая в привычный сюр:

Под мостовой, под каждым камешком — нагой

лежал ребенок. И смотрел — наискосок.

Нет, не туда, где города и годы:

со здания, по краю, водосток

пускал свой дождик; призраки свободы

качались, словно корабли; по мостовой

земля и жизнь спешили в путь, по кругу.

Вот птичка села на оторванный листок

календаря. Малыш лежит, собой напуган —

отсутствием своим в течении вещей.

Век громыхает где-то рядом.

Кто помнит лица маленький детей,

монаду лика, кто обнял свою цикаду

и стрекозу моста — под мостовой?


Не понимаю словосочетания "женские стихи". Это все равно, что заявить: "Бетховен - мужская музыка".
Кстати, о музыке: писали, что чтение Софии мелодекламация. Чушь собачья. Это я говорю как музыкант. Чтение нараспев известно с конца 50-х. Здесь это не сценический прием: "Каждый пишет, что он слышит, каждый слышит, как он дышит" (Б.Окуджава). Вот маленький фрагмент:


Я не критик и не собираюсь раскладывать стихи Софии Юзефпольской-Цилосани "по полочкам". Что меня встряхнуло - ломаная, неожиданная рифма. Боль в каждой строке.
Есть такое понятие: точка невозврата. Когда читаешь эти стихи, понимаешь, что означает эта, в общем-то, абстрактная фраза.


Картина посвященная памяти Софии. Художник Елена Лежен.

Январские сумерки

Тихо-тихо-фиолетово

в сумерках, как в странном сне.

Обозначил кто-то веткою,

словно меткой на стене,

небо — мило — полустертое,

ветхо, словно простыня.

Мир стеной огнеупорною

охранял всех от огня.

Но горело и стремилось все

заглянуть за самый край

облака с жар-птицей дивною...

Пахнет каждый год январь

новой комнатной побелкою —

очень старая игра.

На стене осталась меткою

уцелевшая строфа:

«Я один и ростом с веточку.

Вижу только синеву,

склянкy снов с тончайшей сеточкой;

в мир дорогу не найду...»



Второй

Когда второй мне нужен стал — тебя,

тебя я выбрала (зачем тебя — не бога?),

не бабочек, не нежных лебедят,

тебя, тебя, глупца и недотрогу.

A птицы все заснули, спят в груди,

как чуткий мрамор спит —

весь в веточках астральных.

К младенцу на поклон моя стезя

через дорогу перешла, достала ключ пасхальный,

а там берлога, а не дом, — все спят,

все спят, все спят, все спят — во сне бормочут...

Мне кажется, что им дожди стучат

органом труб и пишут письма с меткой «срочно»:

проснись, воскресни, разбуди всех — закричи!

Иль не кричи — уснули все шарманки,

но звёзды, звёзды — эти шарлатанки

всё по небу летят, всё по морю, как чайки.

Ключами лязгают их золота лучи.



* * *

Из лета ухожу, иду по краю.

Каре осенних войск стоит во тьме

И стережет меня — она опять нагая,

Война, что тьму свою сожжет во мне.

Одета лишь в засаду. Невеличкой

Вся жизнь моя, весь шум и пересвист

Пред ней летит; стигмат на лапке птички.

Сигналит лету, что каре в засаде спит.

И вот войска возникнут в жаре сосен

И втиснутся в мою печаль, как в дверь.

Вот я вернулась к непогоде, скажет осень,

Налей мне горького чего-нибудь, налей.

Покрой ожоги, в шаль укутай мои плечи,

Клеймом своим тебя я не спугну.

Да ты сама, сама — в кленовом теле

Дрожишь, как пламя в моем розовом углу.

Да ты сама не знаешь края ливням

И мусор снов выносишь на ветра...

Ты — рвань на жердочке, от птички пелеринка,

Хозяйка желтого от сырости листа...

Войди, скажу, приветствую отряды

Твои, нo на постой не разместить,

Oставь за дверью их, сама останься, бога ради,

Не уходи, не уходи других любить.



* * *

Под мостовой, под каждым камешком — нагой

лежал ребенок. И смотрел — наискосок.

Нет, не туда, где города и годы:

со здания, по краю, водосток

пускал свой дождик; призраки свободы



качались, словно корабли; по мостовой

земля и жизнь спешили в путь, по кругу.

Вот птичка села на оторванный листок

календаря. Малыш лежит, собой напуган —

отсутствием своим в течении вещей.

Век громыхает где-то рядом.

Кто помнит лица маленький детей,

монаду лика, кто обнял свою цикаду

и стрекозу моста — под мостовой?

…………………………………..

А фонари стоят, как постовые.

И в перспективу толпы топают, их выи —

в годах, как в камне города слепые.

И маленький под камушком — порой...



* * *

Наполнившись тяжелой кровью быта,

ароматическим цветеньем и гниеньем,

я не вскричу: «Карету мне, карету!» —

я изучу названия для сбыта

текучей тени жизненной, впаденье

в существование я выучу, пожалуй,

и препарирующий тело ножик

я научусь в событья вкладывать. Приметой

пусть для стола тебе тут будет сеть из редких крошек.

Хотя, кум Тыква, жаль — карета потекла...

Как ни крахмаль судьбу, но, видно, Чиполлиний

наш праздник: сам Господь, не давший нам угла,

нас посетил блаженством снежных линий...

Блажен и тот, кто в дом вошел, а там угар,

и тыква льет золу, как золото, и кормят

хрустальных чиполлин сквозь окна, и пернат,

как календарь, весь мир, как неба подоконник.



И чуждый мир — летуч. И я с тобой живу —

лохматым птенчиком, жаднющим, черным, вещим,

желающим сюжет изъять из печи

протекшей тыквы на сиреневом снегу.



Память

Льюисy Кэрроллy




И я у ангела стояла на плечах,

хранима бездной.

И я кричала палачам — кочан,

не голова моя, кочан капусты королевской...

Все головы... И я венчалась там,

где холод мрамора и расцветают только жилы

у рудоносцев слов, — но всем вещам

назначен срок хранимым быть могилой:

и ангелу, и лаве, палачу,

и плахе, и кольцу, фантазии и платью...

Который век, который снег сосет пыльцу

цветочка аленького в серных недрах. Это — память.



* * *

домой, домой — в набухшее ядро

поэзии во двор в сарай в ведро

заледенелое под окнами лицо

я втискиваю в сумерки свинцом

под ложечкой посасывает время

раздрызганный звонок стучится в темя



пора пора из слюдяных морей

в прогорклость жизни в праведность вещей

в календаре обыденных забот

я одиночество запихиваю в рот

и мякотью давясь давясь железом

себя благословляю темным лесом

и серединой и концом пути

одно прошу — ту нотку донести

в луче звезды что указали мне волхвы

до темной осени до горестной листвы



Спасибо Софье Борисовой за это, увы, посмертное знакомство.

promo postoronniy_70 october 16, 2016 23:56 2
Buy for 20 tokens
Под редакцией Татьяны Крымовой Армения Все же молодец Горбачев. Объявил гласность, тем самым фактически признав, что свободы слова в СССР нет и, в ближайшем будущем, не предвидится. Есть только гласность - возможность болтать открыто обо всем, что в приходит в голову, но при одном условии…
Необычные стихи, но цепляют чем то. И да, их лучше читать, даже в авторском исполнении что то теряется.
Согласен. Тут важна каждая запятая, но стихи это не портит.
Не могу представить, как бы Пушкин читал диалог Фауста и Мефистофеля - лучше Смоктуновского не прочел пока никто.

Чем больше углубляюсь в поэзию "ушельцев", тем больше удивляюсь - Григорий Марговский, о котором мне очень тепло писал Сергей Фаустов, издал свой альманах. Проданы пять экземпляров: стихи не сосиски. Григорий работает таксистом в Бостоне. Очень сильный поэт. Поэзия, тем более такая, лощеная, товар штучный, как и музыка.
Есть видеозапись Стрельченко, где она играет трансцендентный этюд Листа. Во всем мире это считается вершиной исполнительского мастерства. В конце записи, камера захватывает полупустой зал.
Николай Гумилев говорил, что за годы своих странствий нашел три новые рифмы. С постмодернизмом сложнее.