Kirill Batya (postoronniy_70) wrote,
Kirill Batya
postoronniy_70

Categories:

Вера Дробинская. Тихие рассказы. Маленькая Света

        Меня часто спрашивают, почему я стала брать детей под опеку. Это не было спонтанно, это было после долгих сомнений – привязанность означает несвободу. Я не хотела стать несвободной. Я не хотела боятся больше, чем я боялась – еще за кого-то другого. Но как-то вот я все больше приближалась к тому, что если я действительно верю, то надо верить до конца и полностью. А это означает – довериться вместе с тем, кого ты любишь больше всего на свете.
        Но перед этим был долгий период, когда я работала с детьми, и детей, которых родители бросили, было много, слишком много.
        Я работала с новорожденными и детьми раннего возраста, это была моя специальность. Тогда дети часто лежали отдельно от матерей, но матери приходили и кормили их, если у них сохранялось грудное молоко. По часам. Я выходила в ночь, когда кормление уже заканчивалось. Но даже не видя матерей я знала по детям, кто из них отказник. Они отличались тем, что чаще кричали, были меньше размера, хуже набирали вес. И вообще – выглядели потерянными.
Они даже плакали по-другому. Даже по голосу можно было сказать, что ребенок один. Дети выглядели очень беззащитными. Я пришла к выводу, что защита детей любовь их родителей. Если ее нет – ребенок вынужден сам выстраивать свою защиту, и с этим и связаны все отличия. Но, конечно, силы слишком неравны.
        Эту девочку я сама назвала Светой – у нее в документах не было имени. Только фамилия, и стояло пол “ж”.
У нее была спинномозговая грыжа, открытая, на уровне поясницы. Коротко говоря, суть этого недостатка развития в том, что позвоночник имеет отверстие, и через него спинной мозг соприкасается с внешней средой. В спинном мозге есть жидкость, которая в норме сохраняется внутри – но не при открытой спинномозговой грыже. В этом случае она вытекает наружу постоянно. Это также так называемые ворота для инфекции, они означают, что любая зараза проникает сразу в спинной мозг, а через него в головной. Надо оперировать таких детей сразу после рождения, закрывать отверстие, через которое течет спинномозговая жидкость. Но у нас это тогда вообще не делалось. Хотя нейрохирурги утверждали, что могут это оперировать, но осматривая ребенка писали – “операция не показана”, безо всяких пояснений. И по сути это был приговор к медленной мучительной смерти.
        Когда к нам поступила эта малышка, то мне, которая только недавно окончила институт одной из лучших студенток, было непонятно общее равнодушие к ситуации, то, что никаких попыток что-то сделать не предпринималось. Мать оставила ребенка в роддоме, по-видимому после того, как ей описали перспективу будущего с таким заболеванием. Отец тоже отказался. Это была обычная полная семья, первый ребенок.
   
Малышка тихо лежала на боку, вытянув бесчувственные ноги, приходилось все время менять пеленки, ликвор (спинномозговая жидкость) вытекал и мочил все вокруг под ней. Памперсов тогда не было, поэтому ликвор смешивался с мочой и разъедал нежную кожу. Выглядело мучительно, но девочка почти не плакала, молчала.
        Заведующий был очень добрый, он не мог мириться с безысходностью ситуации, поэтому все время крутился около ребенка и делал новые и новые назначения. Но мы с ним хорошо понимали, что это бесполезно, ребенок умрет.
        Заведующий вызвал на консультацию нейрохирурга, чтобы решить вопрос об операции. Нейрохирургов детских в городе было двое, элита врачей. Пришел такой молодой врач, очень важный, в дорогом костюме, с дорогими часами, молодой совсем, моложе меня. Он брезгливо поворачивал девочку с боку на бок и готовился написать дежурное - “операция не показана”, но я пристала с вопросами и потребовала пояснений. Он сказал - “Потому что у нее нарушения функции тазовых органов”
И что? А как этого не будет, невозможно со спинномозговой грыжей чтоб все функционировало.
Вы просто не знаете, как это важно в жизни, - проговорил он нехотя.
И что? Человек – это тазовые органы, остальное неважно?
Вы поймете со временем, что жить хорошо, а хорошо жить – еще лучше. Это была привычная поговорка у врачей.
Но все же он задумался и сказал снисходительно, что когда санируется
ликвор – говоря по-русски, если уйдет инфекция из спинного мозга, - мы можем его вызвать, и он опять проконсультирует. Мы все понимали, что это нереально. Пока открыто отверстие в спинном мозге, инфекция будет туда все время проникать и делать свое черное дело. Но наш заведующий начал бороться. Просто он не любил безнадежных ситуаций. А тут он еще увидел, что я тоже пытаюсь что-то сделать, и удвоил свои усилия.
        Наш заведющий выдержал битву на пятиминутке, когда его отчитывало руководство, зачем антибиотик за бешеные деньги безнадежному ребенку-сироте. Он все же пролечил ее этим антибиотиком. Эти выговоры прямо произведение адского искусства вранья. Вслух же нельзя сказать, что не надо лечить ребенка. Поэтому все выражается иносказательно, но всем понятно, о чем речь. Помню, как-то про меня было написано в выговоре – “отказывается оформлять документы”. Это по правде означало, что я не переписываю диагнозы на липовые, чтобы проверка не придралась. Все произносится по принципу - “два пишем, три в уме”, и каждый понимает каждого. А попробуй попросить объяснить понятнее – взглядом отравят.
Ликвор оставался зараженным. От этого не было спасения. Более того, началась грибковая инфекция, а от нее вообще тогда не существовало никакого лечения. Девочка умирала. Она по-прежнему не плакала, хотя такие процессы протекают очень мучительно. Гной проник в спинной, а потом и в головной мозг. Она лежала в одной позе, на боку, вытянув ноги и запрокинув голову. Она смотрела в одну точку, тихо перенося свои страдания. Я помню, что тогда и записала имя Светлана на истории болезни. Невозможно, чтобы ребенок остался без имени, как будто его и не было. Помню, медсестры уговаривали нас с заведующим прекратить писать назначения – “Да дайте ей спокойно умереть уже!”
        Помню, как коллега вечером рассказывала задумчиво, что однажды привезли ей ребенка с похожим процессом, умирающего, из детского дома. Гной сочился отовсюду, голова огромная, глаза изнутри белые от гноя. Она говорит - “Я осталась одна с ним на дежурстве, набрала полный шприц реланиума и ввела ему в вену. Он спокойно задышал, заснул и умер...Он бы не выжил и не вылечился, я просто избавила его от страданий. Но уже пятнадцать лет не могу это забыть, и второй раз так не сделаю – не смогу”.
        Но мы не могли помешать и болезни делать свое дело. Оставалось просто быть рядом. Помню, тогда что-то поменялось в атмосфере вокруг – медсестры оставили девочку в палате одну, чтобы ей было спокойнее, завесили окна и двери занавесками, чтобы свет ее не раздражал, заходили осторожно и тихо. Помню, совсем молодая медсестра сказала мне – “Я так молилась за нее.” Это было не типично для больницы, смертями там никого не удивишь. Я удивилась, насколько все вокруг вдруг стали добрыми.
        Девочка жила уже из последних сил. Кожа на голове была задействована в гнойном процессе, она была красная и горячая на ощупь, потом стала багровая, зрачки глаз побелели – наполнились гноем изнутри. Она больше не видела. И так же лежала на боку, каким-то чудом пролежней у нее не было, может, потому что за ней ухаживали очень старательно. Температура упала, она лежала уже холодная, грелки не спасали. Я просто заходила побыть рядом.
Мы с коллегами тогда имели привычку крестить детей, которые не имели родственников и были тяжело больны. Я не фанат обрядов, но тоже так делала. Просто это так ненормально, когда человек одинок, и вдвойне ненормально, когда это ребенок. Я верила, что таким образом хоть как-то избавляю их от этого адского одиночества и даю им хоть какую-то защиту. Ведь в церкви всегда молятся за всех крещенных, как за одну семью.
        Нейрохируг так и не появился около нее, и даже когда его зачем-то вызвали в нашу больницу, он так и не спросил про эту девочку. Она была для него пустым местом. А он с тех пор стал пустым местом для меня, хотя по работе мы часто встречались. Человек, который крутил умирающего ребенка, как резиновую куклу, мне был странен и неприятен.
Такая тихая и маленькая, Света никогда не плакала, она просто лежала и ждала смерти, и даже когда она уже ослепла, взгляд ее оставался глубоким и нежным даже с белыми зрачками.
        Света прожила три месяца в таком состоянии. С сентября про декабрь. В декабре она умерла.
        Потом много позже я встретила много детей со спинномозговыми грыжами в жизни. Я увидела, что, как правило, они очень умные и одаренные. Что эти дети очень хорошо приспосабливаются к своему состоянию, умеют передвигаться, умеют быть в быту полезными, чувствуют людей рядом и их состояние. Я узнала, что им очень много можно помочь, и лечением, и домашним уходом, что спинномозговая грыжа это не приговор, и что функция тазовых органов это далеко не все в нашей жизни. Может, та маленькая Света была для меня первым знаком, что здоровье и успех в жизни далеко не самое главное. Что такая маленькая и короткая жизнь важны. Я часто и долго стояла около нее, и мне вообще не хотелось уходить.
я помню ее. Она навсегда осталась в моем сердце, я так ее и зову – Маленькая Света.

Рисунок моей Тавифы
Спасибо всем, кто поддерживает рассказчицу и художницу. Номер карточки
4276 8050 1736 2980
Яндекс деньги: 41001283359963
PayPal: verasreten@yandex.ru
Tags: Вера Дробинская, милосердие, рассказы, человечность
Subscribe

Posts from This Journal “Вера Дробинская” Tag

promo postoronniy_70 апрель 2, 2019 17:43 2
Buy for 20 tokens
Книга вышла в издательстве Ridero. Эти стихи мы уже печатали в нашем совместном, с Татьяной Крымовой, блоге. Теперь это официальное издание. Это дань памяти нашему другу. Приобрести электронный или бумажный вариант можно по ССЫЛКЕ.Книгу можно купить так же на litres.ru и ozon.ru.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments

Posts from This Journal “Вера Дробинская” Tag