Kirill Batya (postoronniy_70) wrote,
Kirill Batya
postoronniy_70

Categories:

Вера Дробинская. Опекун. 2001-й.

      Был 2001 год. В католическим приходе в Астрахани только что убили священника. Это было для меня полным крахом всех наших совместных надежд и планов. Надо было думать, что делать дальше. Я понимала, что скоро назначат нового священника, который приедет уже с другими начинаниями, в которых мне не будет места. А скорее всего новый священник будет просто напуган этой ситуацией, и он не будет иметь желания продолжать то, что начал отец Кшиштоф.
      Над приходом нависла черная туча. Люди не умели дружить и жить в мире. Все делились на православных и католиков – поляков или немцев в седьмом поколении, то, чего отец Кшиштоф все время пытался избежать. Идея католичества как части национального признака опять завладела умами. Люди, считавшие себя потомственными поляками или немцами, а значит, истинными католиками, высокомерно отказывались от общения с нами, которые были русские, а значит, никто тут вообще в костеле.
      Я нашла понимание у католического епископа, который только-только стал епископом. Он был одним из первых католиков-священников, приехавшим в Россию из Европы в девяностые годы, первая волна энтузиастов, из той волны после смерти отца Кшиштофа остался он один, и он стал епископом. Мы с ним хорошо понимали друг друга.
   

Он нашел общину в своей родной Германии, которая жила теми же идеями и принципами, которые были мне близки. С одной женщиной из этой общины он меня познакомил, они готовы были меня принять на год или два, чтобы потом, если это мне и им подойдет, я вступила бы туда. Я была уверена, что нашла свой путь и место, надо же, скоро я не буду больше одна!
Но у человека два уха, и во второе ухо мне кто-то настойчиво шептал про больных детей, которые умирают, и - “Кто, если не ты?” Я понимала, что даже вопрос не стоит, что есть правильнее, я знаю, что именно сделать правильно, но я понимала, что тогда опять буду одна. И мне этого не хотелось. Мне хотелось поступить так – оставить все, что есть, и уехать в ту общину. Но у человека два уха, и шепот во второе ухо не умолкал. Он был все настойчивее. “Кто, если не ты? У кого еще столько возможностей? У кого до сих пор так много получилось удачно? Для чего твои способности, если не для этого? Что есть вообще в мире важнее этого?”
      В какой-то момент я поняла, что не могу уйти, и я приняла решение. Тогда Папа римский писал про Евангельского самарянина, что он сделал остановку для дела милосердия, и это то, что мы все должны делать даже тогда, когда идем тем путем, который считаем очень важным. Я сделаю остановку – нельзя по-другому, никак нельзя.
Но я решила съездить еще раз в Европу, а потом уже забрать ребенка, того, кто самый больной и самый брошенный, того, кому все желали смерти, потому что на месте Бога я больше всего хотела бы помочь вот именно ему, если я вообще хоть что-то понимаю в том, кто есть наш Бог.
      И вот я поехала в Европу повидаться с моим братом, который тогда жил во Франции, и заехать в пару святых мест помолиться перед большим делом. По Европе я тогда гуляла как по своей деревне, запросто – рюкзак на спину и автостопом в любую точку. Но перед Европой я заехала к тому епископу сказать, что я передумала, и что я заберу дитя из больницы, который умирает, никому не нужный, что вот так я решила. Епископ был расстроен. Он сказал - “Я не могу сказать нет, это дело Божие, но я не готов взять на себя ответственность за такое дело.” Я поняла, что опять остаюсь одна. Но уже я приняла решение. Помню, я сказала епископу, что боюсь, что со мной что-то случиться, и ребенок останется один и попадет опять в тот ад, из которого вышел. Я в душе надеялась, что епископ что-то подскажет, но он сказал – “Вот поэтому мы и не берем детей, нужна или община или семья, которые подстрахуют, а если человек один, то нету подстраховки на этот случай.” Помню, мне стало как-то не по себе – мы, верующие люди, служащие Богу, решаем такое важное дело, как будто Бога совсем нет! Мне было тогда тридцать шесть лет, я была абсолютно здорова и полна сил. Я подумала, что меня другая вероятность еще больше пугает – а вдруг я до ста лет доживу? И я буду еще шестьдесят три года Небо коптить и думать, что я, только я, могла спасти человека, ребенка, и не сделала этого!
      Я ехала на поезде, мне было грустно и одиноко, но сомнений не было. И в вагоне поезда я разговорилась с женщиной постарше меня, которая выглядела очень открытой и приятной, прямо располагала к беседе. Она рассказала мне, что их было пятеро детей в послевоенное время, когда умерла их мать и отец. И их воспитала соседка, которая забрала их к своим детям и вырастила одной семьей. Женщина сказала, что они очень дружные, хотя выросли и разъехались уже по всему миру. Она говорит - “Мы только вот съездили на Украину на свадьбу к племяннице, а теперь собираемся все в Тамбове на похороны свекра сестры,” – она ехала из Казахстана, а кто-то прилетал из Америки.
      Я подумала, что если в голодное послевоенное время незнакомая женщина без всяких пособий и помощи смогла вырастить таких дружных приемных детей, то мне ли теперь бояться?
      Я уже не помню, как ехала по Европе, как была у брата, я помню только, как возвращалась назад из Франции и решила заехать в Лизье в Базилику Святой Терезы. Это было по пути в моем понимании, какие – то триста лишних километров по Европе автостопом были для меня тогда пустяком. И вот на трассе меня подобрали две женщины, которые ехали тоже в Лизье, и они неожиданно меня спросили, не хочу ли я присоединиться к ним, они тоже едут молиться? Они осторожно спросили, как я отношусь к чему-то совсем новому в жизни? Я была опытный паломник и знала, что бывает полезно принимать ситуации, которые неожиданно возникают в дороге, возможно, тебе Господь что-то хочет сказать. И я согласилась. Так я оказалась вместо Базилики на окраине Лизье в каких-то прикольных шатрах, набитых народом, я, вся расстроенная, нервная и угнетенная, стояла в толпе людей, которые орали и прыгали от радости, они пели, хором повторяя слова, я мало понимала, но припев, “Иисус-Победитель”, который они снова и снова пели, если это можно назвать пением, я поняла. И вдруг я поняла, что я здесь оказалась среди пятидесятников, которые собрались из нескольких стран, чтобы отпраздновать день Пятидесяницы, кто знает, что это такое, тот меня поймет. Я стояла среди восторженных, орущих и пляшущих от счастья людей, я, которая ехала сюда и думала много часов плакать от отчаяния в Базилике.
      Одна женщина спросила моих спутниц, кто я, они рассказали, что подобрали меня по пути, я ехала в Базилику, и завезли сюда. Женщина переспросила – “Она ехала в Базилику?!” И стала смеяться. И пошла рассказывать всем. Базилика маячила вдали на горизонте. Туда я в этот раз не попала. И думала, что никогда ни одному католику это не расскажу, не поймет, а рассказала потом сразу же знакомому настоятелю католического монастыря в Англии. И он сразу все понял.
Потом женщины подвезли меня до Парижа, где я переночевала у подруги, а потом я двинулась домой.
Было лето. Стояла жара. Я пришла в нашу детскую больницу. В детских палатах было очень тяжело и душно. Нам отдавали детей, когда мы только начинали оформлять документы на них на опеку – потому что нам доверяли, и чтоб дети не мучились в этих ужасных условиях. Я сказала заведующему, что заберу этого ребенка, он ответил - “Не трави душу себе, он умрет через пару дней.”
      Я подошла к дитю и сказала ему тихо - “Ты держись. Ты мне нужен. Послезавтра ты будешь у меня дома.” Я знала, что теперь он не умрет.
      Мне было страшно, никто ведь меня не ждал дома с ребенком, но вдруг в тот момент я увидела перед собой не умирающего малыша, а яркого и сильного человека, который отнюдь не инвалид и вообще не жалок, который будет около меня и будет во всем поддерживать меня, и я его люблю уже, и я не боюсь, рядом с таким человеком невозможно бояться. И то, что казалось безумием, вдруг стало абсолютной нормой без вариантов.
      Так я стала опекуном.
      Через десять лет я приехала к тому епископу в гости со всеми моими детьми. Он пригласил нас. Он оставил все свои дела и только общался с моими детьми, он носил их на руках, уже подросших и потяжелевших, болтал с ними без остановки, повел в Парк Победы и фотографировался с ними на фоне танка, где было написано – На Берлин! Весело смеясь, катал их на машине, закормил нас сладостями и всякими вкусностями. Мой Ромка пошел гулять и исчез – четыре часа все католические священники и монахи бегали и искали его по улицам Саратова, и один только епископ вдруг понял, как его найти и нашел! Он не жалел моих детей, как инвалидов, он общался с ними, как с равными, он сказал, что это самый лучший ему подарок в России – эти дни. Я думала тогда, что в очередной раз убедилась, - мужчины намного больше любят детей, чем сами думают. Когда мы уезжали, я хотела сказать много-много спасибо за такой теплый прием, а он вдруг отвернулся и убежал к машине, пряча лицо...он боялся показать детям, что плакал.

______________________________________________

Помочь Вере Дробинской денежкой:

Сбер 4276 1609 8543 1312

Tags: Вера Дробинская, опекун, рассказ
Subscribe

Posts from This Journal “Вера Дробинская” Tag

promo postoronniy_70 april 2, 2019 17:43 2
Buy for 20 tokens
Книга вышла в издательстве Ridero. Эти стихи мы уже печатали в нашем совместном, с Татьяной Крымовой, блоге. Теперь это официальное издание. Это дань памяти нашему другу. Приобрести электронный или бумажный вариант можно по ССЫЛКЕ.Книгу можно купить так же на litres.ru и ozon.ru.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments