Специально для Димы

Вот начал писать в ЖЖ про Манюню. Все зависло. Не сохранился и черновик. Вот скажи мне, d_white1967 - в хуй ли мне упал этот гебешный ресурс? Такое не впервые. Забей на свой снобизм - в мордокнижке такой хуйни не случается.
promo postoronniy_70 april 2, 2019 17:43 2
Buy for 20 tokens
Книга вышла в издательстве Ridero. Эти стихи мы уже печатали в нашем совместном, с Татьяной Крымовой, блоге. Теперь это официальное издание. Это дань памяти нашему другу. Приобрести электронный или бумажный вариант можно по ССЫЛКЕ.Книгу можно купить так же на litres.ru и ozon.ru.

Публичная казнь

          Я ведь из оборонки вышел (вон вышел - задолбали они своим паскудством). В командировках фактически жил с 2000 по 2004. Постоянно ездили через Москву с Янгеля по Текстильщики. Там пара пересадок в метро, если мне память не изменяет. Мой ведущий в Баку вырос, а, как известно, "местноть накладывает определенный отпечаток на внешность" - чуток смахивал малый на азиата. Менты тогда в метро везде торчали (не знаю, как сейчас. Может мои друзья, silver_slider и Тимур Новицкий подскажут - я в Москве, "по доброй воле", т.е. своими ногами, а не в служебной крутой тачиле 15 точно не был). В метро менты мужика задолбали - шмонали на каждом переходе, мол нерусский. Доки с командировочными удостоверениями все при нас всегда были. Шмонали сумку, и отпускали - полицейские тогда еще "на двух ногах ходили", не как сегодня.
          Помню эпизод - девицу кавказской национальности досматривают, т. е. роются в дамской сумочке, кадрить пытаются (девка красавица). А мимо иду, к примеру, я, ярый, и вечно пьяный, сторонник ИГ (организация просто пиздец как запрещена на территории РФ!), а в сумочке у меня три "мухи" и пяток "шмелей", и , ясен хуй, что я Президента мочить еду на метро. А мусора девку кадрят, и им до пизды то, что у меня на лбу татуировка "Аллах воскресе!"
          Ясный хрен, что Манюня не муслимский адепт, хоть мать евонная рассказывала, что он (о ужас!) говорил по-английски (не иначе как с арбскими террористами). Если она впомнит фразу "Аллах Яволь!", то все станет ясным. А пока...
Ребят-девчат... Вы ведь, как и я, не верите во всю эту хуйню с экранов. А 146% внемлют и уже кричат: "Путин! Яволь! Ес оф кос!" У меня стёкла дрожат от этого крика.


Рамиль Шамсутдинов признан потерпевшим

          А я вот согласен с Эллой Поляковой - Шамсутдинов таки герой. Может во мне в почти пятьдесят юношеский максимализм проснулся, но благодаря его поступку теперь любой "дедушка", имеющий хоть одну извилину, трижды подумает: пиздить молодого, или жизнь дороже блатных понтов? По 335 УК РФ (Нарушение уставных правил взаимоотношений между военнослужащими при отсутствии между ними отношений подчиненности) Рамиля потерпевшим уже признали. Надо еще по 117 (Истязания). А дальше необходимая самооборона, хоть и с превышением пределов. Все не так тяжко. В жопу его выебать обещали? Обещали. Вот и получили ответку.

          d_white1967 мне наверно оппонировать будет, мол нельзя из "калаша" в живого человека. Только, кроме Рамиля, людей там не было, сплошные прибланенные. Это в кино все радуются, когда очередной грязный Гарри мочит мерзавцев направо и налево. А в жизни все начинают жалеть виновноубиенных. Мол их мамы плачут. Может, ребята-девчата, я и правда подонок, но побольше бы таких плачущих мамусек. Может, блядь, мозги бы начали включатся, после десятков трупов воспитанных ими уродов. Жестоко? На войне, как на войне. В России войну с человечностью не Рамиль Шамсутдинов начал а те, кто выпестовал его мучителей.


Григорий Марговский. С чистого листа

                                                                                   
          В жизни моей все складывалось крайне неудачно. В молодости я фанатично наяривал на скрипке, Спиваков пригласил меня в свой ансамбль, но по дороге, в поезде Минск-Москва, я встретил юную узбекскую красотку, влюбился и на Павелецком вокзале пересел в сторону бахчевых полей. Бухарская семья приняла меня с законным подозрением: женившись, я поначалу занялся рытьём арыков. Работа оказалась тяжелой, но мне было море по колено, энергия била через край, а Гюльчатай рожала девочку за девочкой. На четырёх дочурках мы решили остановиться, хотя меня уже назначили начальником департамента ирригации и мелиорации. Тут грянула перестройка, всех кафиров стали сажать в ямы и азартно забрасывать каменьями. Семья моей супруги бежала в Хайфу. Ну, и я с ними заодно.

      Устроившись флористом в магазинчик при бахайском храме, что высится на горе, откуда виден весь порт, я тихо-мирно составлял дивные букеты для мусульманских свадеб и иудейских похорон. Как вдруг выяснилось, что мой босс, угрюмый папуас со шрамом через все лицо, руководит местной наркомафией, я же - случайно, по оплошности, обнаружил в бюро бухгалтерскую книгу по выдаче доз... Вынужденный бросить семью, я впопыхах, паромом, уплыл ночью в Лимассоль, потом долго скитался по Кипру, пробавляясь случайными заработками. Одно время даже обитал в той самой горной хижине, которую, по легенде, облюбовал останавливавшийся здесь когда-то Артюр Рембо. Но в одной из греческих деревень, после сбора винограда, я решил сходить в баню, и крестьяне, увидев меня во всей красе, принялись орать: «Турок! Убейте его!» За мной долго гнались с вилами, в Никосии я нелегально пересёк пограничную заставу и уже через месяц попивал кофеек в Салерно, беседуя с местными интеллектуалами об Умберто Эко и влиянии додекафонический композиции на постмодернистский роман.

      Однако жизнь моя незаладилась и там. Я стал редактировать местную газету на украинском языке (которым, замечу, никогда не владел, но абсолютный музыкальный слух помог мне справиться и с этой задачей). Прелестная светловолосая дивчина, бывшая львовянка, лет двадцати пяти, работавшая корректором, сразу же привлекла мое внимание. Со временем выяснилось, что и моя скромная персона вызывает у неё неподдельный интерес. Мы тайно встречались глазами, постепенно вздохи переросли в охи и ахи, а те в свою очередь - в более резкое и убедительное звукоизвлечение, достигнув крещендо. Беда была лишь в том, что ее муж, итальянец, оказался усатым боссом всех городских карабинеров...

      Почему-то я никогда не сомневался в том, что рано или поздно мне предстоит очутиться в Бостоне. За четверть века, что я скитался, напрочь утратив навыки скрипача, забыв как канифолят смычок и как читаются ноты, все мои давние минские дружки, эмигрировавшие в Бостон прямиком, а главное вовремя, успели приобрести шикарные трехэтажные дома в Ньютоне, Порше, Хаммер и дачку на Кейп-Коде. Со мной они здоровались сухо и на порог не пускали, когда я, пыхтя, в юпиэсовской, цвета хаки, униформе, доставлял им рождественские или ханукальные посылки. Веня Гамарник, известный дирижёр, теперь возглавлял городской симфонический оркестр. Слава Альтшуллер тоже бросил музыку, как я, но зато открыл крупнейший на Восточном побережье магазин антикварных роялей. Я жил бобылем, с пятью пушистыми сибирскими котами, снимая крохотную комнатенку у грустного старика-индуса в гаитянском районе.

      Однажды мне пришла в голову светлая мысль. Я решил начать жизнь с чистого листа. В голове моей давно уже беспорядочно всплывали обрывки воспоминаний и фраз из пионерского детства. «Просто переведи старушку через дорогу - и вот увидишь, тебе начнёт фартить!» - убеждал я себя. На следующее утро, припарковавшись напротив Jordan Hall, всемирно известного концертного зала, куда меня не пускали даже в качестве слушателя, ввиду обтерханности моей десятидолларовой куртчонки с бомжевато приподнятым воротником, я замер на перекрёстке в ожидании ветра перемен.

      Первая старушка, которую я узрел, оказалась одутловатой негритянкой, при ходьбе складки ее вэлферного жира вальяжно переминались под блумингдейловской новомодной шубейкой из чёрного песца. «Благодарю за доброту, мой сладкий! - повторяла она, нагрузив меня десятью пластиковыми пакетами с едой. - Судя по твоему ужасному акценту, ты прибыл из России, которая, как известно, грубо подтасовала результаты наших выборов, из-за чего самый выдающийся президент США Барак Обама не остался править на третий срок?» - «Вообще-то я из Беларуси, - робко уточнил я, - а родители мои киевляне, Украина». - «Украина?! - гневно сдвинула она идеально выщипанные брови над накладными ресницами. - Но это ещё хуже! Из-за украинских политиканов наши чикагские «черные пантеры» теперь непонятно когда возьмут штурмом Белый дом!»

      Тем не менее я от альтруистических намерений не отказался. Следующей моей клиенткой, к счастью, была милая бабуся из Одессы. «Ой, таки тебе огромные спасибки, - радостно тараторила она, - я уж и не думала шо такое бывает. А то снегу навалило, здравствуй, жопа Новый год, как говорили на Ланжероне, я по сугробам еле тепаю. Но ты денег не возьмёшь, я надеюсь? А то я вот за это боюся. Теперь все понаехали, сам знаешь откудова. Ты ж нееврей, зачем приехал, спрашивается? Тебе там не сиделось шо ли? Восьмую программу все равно не дадут, не надейся». - «Да я еврей, еврей, вы так уж не переживайте, - успокаивал я свою чуть ли не землячку, - причём обрезанный и в совершенстве говорящий на иврите». - «О! - остановилась она как вкопанная. - Таки это для меня сюрпрайз! На Дерибасовской открылася пивная... Да шо ты мне мОзги компостируешь, ты ж нисколечки непохож! А по-еврейски тоже гутаришь? Шо, к примеру, означает а-Гициг паровоз?..»

      Последняя же моя попытка начать жизнь с чистого листа не увенчалась успехом настолько, что я едва не осел за решеткой. Увидев на Авеню Искусств пожилую сухощавую даму в золотой оправе, я грациозно расшаркался, по-английски предложил помощь и уже попытался взять ее под руку, как вдруг, ни с того ни с сего, пенсионерка (как выяснилось потом, в полицейском участке, миссис Мелинда Кавендиш, бывший следователь, чья обильная родня до сих пор выращивает клюкву в пилигримском Плимуте) ударом карате сбила меня с ног. Лёжа на тротуаре, я продолжал молить о пощаде, но храбрая ниндзя месила меня без разбору по почкам, печени и обоим предсердьям. «Скажи спасибо, что она не подала за изнасилование, а только за ограбление», - подмигнул мне улыбчивый рыжий ирландец, когда-то служивший под ее началом. Друзья-миллионеры так и быть скинулись и внесли нужную залоговую сумму. Я получил срок условно, зато мой грустный индийский лендлорд, пока я томился в предвариловке, исправно кормил пятерых сибирских котов.


Про Фенечку

Вся Россия по фене ботает. Сортиры не мыты, потому как это западло: парашу моют петухи. Надысь ассенизатора в жопу выебли за то, что говно откачивал. Крепчает страна.

Триптих

        Сердобольный русский народ! Вот казнокрад и уголовник Лужок подох, и блогеры снова кинулись уродовать римскую формулу: О МЕРТВЫХ ЛИБО ХОРОШО, ЛИБО НИЧЕГО, КРОМЕ ПРАВДЫ. Запомните наконец, совки несчастные, как это выражение звучит! Затрахали извращениями!
        Сердобольное российское правительство! Сперва они бюджеты, и городские, и государственные вместе пилили, потом Лужок видать не поделился, и ему просто дали свалить из страны, уволив с формулировкой "Берия падла!". А теперь - о чудо! Новодевечье, блядь! Впрочем, может и верно - особо выдающихся блядей как раз на этом кладбище и хоронили, начиная с 20-х.
        А вот двое детей в Блохина умерли, потому как настоящих врачей-специалистов оттуда "ушли", а оставили удобных долбоебов, так никаких слезынек правительство и великий русский народ, за редким исключением, не льють - это всего лишь больные дети.
        Долбоебы отбрехиваются, мол не виноватые мы! Детки сами умерли, от осложнений!
        Знаете. друзья... Это бесчеловечно, но я бы детей этих похоронил на Новодевичьем, и экскурсии бы водил к их могилкам: "Вот, вата, смотри, блядь, что бывает, когда страной рулят воры и мусора, а полуграмотные пидорасы, вроде угробивших детей врачишек, доказывают свою нужность руководству!"
        А Лужка я бы зарыл где-нибудь на сельском кладбище, у вымершей деревни. В России таких кладбищ тьмы, и Лужок сыграл в их появлении не последнюю роль.

Григорий Марговский. В благородном собрании

                                                                                           

ГР. ОРЛОВА: Господа, секундочку внимания! У кого-нибудь при себе имеется зарядка для айфона?
ЛИДОЧКА: Вот, графиня, извольте… если подойдет-с.
ГР. ОРЛОВА: Мерси. Вроде бы впору. Никак не могу привыкнуть, милочка, к этому вульгарному словцу - "зарядка".
ЛИДОЧКА: Отлично вас понимаю-с! В моем пионэрском детстве это означало совсем другое.
КН. ТРУБЕЦКОЙ: Ну, что? Барон перезвонил? Все еще в пути?
ГР. ОРЛОВА: Да у нас тут технические проблемы возникли.
ЛИДОЧКА: Мобила сдохла.
КН. ТРУБЕЦКОЙ (строго): Мадемуазель, я бы вас попросил!
ЛИДОЧКА (испуганно прикрывая рот ладонью): Нижайше прошу прощения, ваша светлость.
КН. ТРУБЕЦКОЙ: Ну, что ж, будем начинать без него. Графиня, вам слово. Господа, присаживайтесь, очень вас прошу, мы и так затянули.
АРТИШОКОВ (подходит с двумя бокалами): Князь, давай выпьем, ей-богу!
КН. ТРУБЕЦКОЙ: Леха, не ко времени, отвянь.
АРТИШОКОВ: Ты мою повесть новую прочел? "Сортир-библиотека". Вкратце сюжет таков. В городе N. муниципальные власти распоряжаются, чтобы в каждом общественном нужнике отныне наличествовал небольшой набор классических произведений. Обыватели же то и дело роняют залистанные до черноты томики, я дико извиняюсь, прямо в очко. (хохочет) Не, ну ты пол? Первым туда летит "Идиот" Достоевского. Затем - "12 стульев".
КН. ТРУБЕЦКОЙ: Леха, отвали я сказал. Ваше сиятельство, в самый микрофон, пожалуйста, а то сзади не услышат.
ГР. ОРЛОВА: Итак, я рада вас всех приветствовать, господа, в нашем Благородном собрании, существующем на территории США вот уже ровно три четверти века! Ад астра пер аспера, через тернии к звездам, как говорится. Немало испытаний выпало на нашу долю. Комиссары в кожаных тужурках растоптали нашу утонченную православную культуру...
УСЫШКИН: Быдло мордехайское!
БАХЫТ УРАЗУМЕКОВ: И то вэрна, туды-суды!
ЛИДОЧКА (делая страшные глаза): Тсс! Сёмочка, я тебя умоляю, это всё потом, после торжественной части.
ГР. ОРЛОВА: Хм. С вашего позволения, я продолжу. Так вот. Растоптали, однако она возродилась из пепла подобно фениксу! И сегодня, из окон этого небоскреба, мы видим, как заря занимается над многострадальной родиной! Повсеместно вырастают златоглавые храмы, дети в школах учат Закон Божий, россияне дружно делают общее дело, по Федорову. А, верней, по Ильину. И страна семимильными шагами... (тихо) тьфу! И наш далекий, но бескрайний русский простор, по счастью, вновь достиг процветания и могущества. Он, согласно формуле бессмертного Пушкина, уважать себя заставил...
АРТИШОКОВ (пьяный): И ллучшшше ввыду… мать! А вы знаете, госсспода, шшшо означает: "Тыква. Буква. Дешьква"?
УСЫШКИН: Буддистское заклинание небось?
АРТИШОКОВ: Дурачок! Это лягушка так спрашивает собутыльницу: "Ты будешь?"
ЛИДОЧКА: Тссс! Архаровцы! Шо за писец вы тут устроили?
АРТИШОКОВ: Лидддуня… я на-днях придумал глубокую рифму: Лидуня - блядунья. Ха-ха-ха!
ЛИДОЧКА: Захлопни варежку, Леха. Опять надрался в стельку, ковбой? И перестань меня лапать за жопу при всех.
АРТИШОКОВ: Да? А Сёма лапает и ничо?
ЛИДОЧКА: Сёма, между прочим, мой официальный супруг.
АРТИШОКОВ: И ммой оффици… альный лучшшший дрруг!
ГР. ОРЛОВА: А теперь, мне выпала честь предоставить слово председателю Всеамериканского Благородного собрания князю Трубецкому Николаю Павловичу. Ваше сиятельство, будьте любезны.
БАХЫТ УРАЗУМЕКОВ: И то вэрна, туды-суды!
КН. ТРУБЕЦКОЙ: Господа! Буду предельно краток. Сегодня у нас юбилейное заседание. Нам исполняется ровно три четверти века. В этом возрасте у многих случаются недуги и недомогания. Но это не про нас! Новые свежие силы вливаются в наши ряды. Не перевелись еще в эмиграции Муромцы, Челубеи и Пересветы! Барон Хавкин, к сожалению, чуток припаздывает...
АРТИШОКОВ: Он чуток припаздок.
КН. ТРУБЕЦКОЙ (гневно зыркая): Его лимузин попал в траффик...
УСЫШКИН (на ухо Лидочке): Алик взял в шофера какого-то индюка, отсюда и траффик. Ох, и жадный марамой, жадный как кашалот!
ЛИДОЧКА: Сёма, ну ты шо? Опять двадцать пять? Таки мы дома имели не одну светскую беседу за эту тему. Будь толерастом, я тя умоляю! И, Лёха, блин, перестань наконец жмякать мои ягодицы, ты не на Брайтоне дыню выбираешь!
АРТИШОКОВ: Проссю ппардону, моя пррынцесса...
УСЫШКИН (ухмыляясь): Залил зенки и счастлив. Гоиш нахес, как говорила моя бабушка.
КН. ТРУБЕЦКОЙ: В этом году щедрость барона не знала границ, он пожертвовал на наши нужды десять тысяч долларов: благодаря чему мы смогли издать мемуары старейшего члена нашего клуба, монахини Крысевны, в миру Татьяны Никитичны Витиеватой.
АРТИШОКОВ: Пппардон, а как мммонахиня может быть ччленом?
ЛИДОЧКА: Тсс! Лёха, да заткнись уже. Хорош троллить. Лучше помассируй меня вот здесь. Да, да. Так хорошо. В этом гребаном ортопедическом офисе горбатишься по сорок часов в неделю, аж задница онемела. И пердуны, главное, все такие наглые, нахрапистые, чуть что - в крик. Жмеринка одним словом.
АРТИШОКОВ: Дда?.. А тты читала мой последний рррасскасссс "Сортир-библиотека"?
КН. ТРУБЕЦКОЙ: Здесь же, в помещении нашего Благородного собрания, в следующую пятницу состоится презентация этой восхитительно оформленной книги воспоминаний...
УСЫШКИН: Ой, да в пятницу никто не придет, зуб даю.
БАХЫТ УРАЗУМЕКОВ: И то вэрна, туды-суды!
КН. ТРУБЕЦКОЙ: Попрошу не перебивать, соблюдайте наш дворянский этикет. А кто не в состоянии - сортир прямо по коридору и налево.
АРТИШОКОВ (громко): Гасспада! Хто из вас, сопппсна, уже успел прочесть мой новый гггениальный роман "Сортир-библиотека"?
БАХЫТ УРАЗУМЕКОВ: Паст захлопны, ага?
АРТИШОКОВ: Шо ты ввякнул, чурка узкопленочный???
БАХЫТ УРАЗУМЕКОВ (вскакивая): Как сказал, ага?
ЛИДОЧКА: Ой, мамочки!!!
УСЫШКИН: Бахытик! Бахытик, нэ нада, дарагой, да?
БАХЫТ УРАЗУМЕКОВ: Как сказал, ага? Кафыр гинойный, биляд?
АРТИШОКОВ (рвет на себе рубаху): Да я на Сссретенке родился! Мне такие как ты двввор мели! Пшшол ввон, хаммло!
ЛИДОЧКА: Ой! Звоните 9-11!! Он ударил Лешеньку!!!
БАРОН ХАВКИН (входит торжественно в зал): Прошу прощения, господа, за опоздание, траффик. Я не один. Позвольте вам представить заведующую департаментом искусств при российском посольстве в Вашингтоне Иоанну Феодоровну Прихлебаншину. Иоанна Феодоровна, знакомьтесь, это князь Трубецкой, графиня Орлова, я вам о них уже рассказывал...
БАХЫТ УРАЗУМЕКОВ: Как сказал, биляд? Паст захлопны, ага? (бьет барона Хавкина кулаком в зубы; кровь, вопли, сирена).

ЗАНАВЕС

Григорий Марговский. Оглядываясь в прошлое...

                                                                                             

        Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что не вправе считать свою жизнь полностью трагической. Великолепные поэты, которых я знал, с которыми учился в Литинституте, на винокуровском семинаре, жили ещё тяжелей и покинули этот мир совсем молодыми. Моя первая жена Настя Харитонова, лирик чистой и беззаветной преданности всему, что связано с Россией, ее историей и культурой, ушла в тридцать семь лет, приняв это решение потому, что русская поэзия стремительно деградировала, превращаясь в синекуру для мафиозных, наглых и эксцентричных болтунов. Игорь Меламед, который, за пару лет до этого, пытался свести счёты с жизнью тем же путём, ужасно покалечился и много лет оставался неподвижен. Читая его строфы сегодня, я не перестаю восхищаться надмирной точностью интонаций. Это их роднило с Настей: классическая просодия, поистине недостижимая философская глубина, любовь к Блоку, Пушкину, Тютчеву... А Денис Новиков, скончавшийся под Новый год в Израиле от тяжелой зависимости? А удивительно светлая певунья Катя Яровая, которую в Нью-Йорке свела в могилу страшная болезнь? А бедный талантливый Манук Жажоян, сбитый насмерть машиной на Невском проспекте, когда он, приехав из Парижа, чтобы познакомиться с родителями невесты, попытался попутно заняться журналистским расследованием с политической подоплекой?.. Конечно же, моя литературная судьба в целом сложилась крайне неудачно: так и не найдя себя в Москве, я уехал сначала в Израиль, затем в Нью-Йорк, Бостон. Нигде уже и никогда я не чувствовал себя в однозначно профессиональной среде. Известно, что большинство эмигрантов пишет из-за чувства собственной ущербности, связанного с неполноценным знанием нового языка. Но, помимо этого, мне, увы, открылись и некоторые неприглядные свойства примитивного национализма, кучкования по принципу родства физиономий (которое, как выяснилось, свойственно абсолютно всем без исключения), а также стал ясен фактор материального «успеха» - основной критерий гениальности в среде нынешней эмиграции, совершенно разрушительный для поэзии, представляющий для неё угрозу гораздо большую, нежели преследования спецслужб при тоталитарном режиме. В общем, я все ещё жив, но большинство моих единомышленников, братьев по крови стиха, покинуло сей бренный мир. И, в отличие от них, я как поэт должным образом не прозвучу и после своей смерти, у меня нет иллюзий. В этом мире я никто, я для всех чужой, и все чужие мне, а мои стихи никто не вспомнит, поскольку они оказались никому не нужны. Трагедия ли этот стопроцентная? Думаю, нет: поскольку мне все же удалось прожить как минимум пятьдесят шесть лет, породить троих детей, кое-где попутешествовать... В общем, это трагедия, но неполная. А это стихотворение я написал лет, кажется, восемь назад.
СУДЬБА
Жалостью отнюдь не уязвляя,
Набивала щебнем короба
И пускала по миру презлая,
В чем-то справедливая судьба.
Но нигде никем ты не был принят –
Как пирог, заложенный в плиту,
Слово невостребованно стынет
И черствеет в пересохшем рту.
Битву за духовное влиянье
Выиграли шлюхи да шуты;
Ни в одном не состоявший клане,
Голоса вконец лишился ты.
Ангела-хранителя сместили,
Путеводную звезду сожгли...
Особняк в викторианском стиле
Театрально высится вдали.
Склеваны подобные изюму
Радости крупицы, и такой
Стелется, на подступах к безумью,
Сердца расточительный покой!
Вера, дети

Вера Дробинская. Ночь опекуна

      Я еду с моим братом на машине. Брат гонит по ямам. Я не могу держаться, я держу в руках грудного ребенка. Он все время плачет. Мы спешим. Машина внезапно встает. Брат пытается починить, потом говорит, что не может и - “извини, я тороплюсь” и куда-то исчезает. Я спешу на почту. Она вот-вот закроется, а мне нужно получить там деньги. Я так боюсь остаться без денег.
          Ребенок на моих руках плачет. Он весь горит. У него пересохшие губы, он ищет губами воду, у него жар. Мне самой жарко рядом с ним, пот течет с меня. Воды у меня нет. Я не помню, откуда у меня этот ребенок. Но я точно помню, что не могу его вернуть, ему там было плохо. Я пыталась его спасти...от чего? От одиночества в таком страшном жару, он весь горит. Вечер. Я иду между домов и ищу аптеку. Там будет жаропонижающее и питьевая вода. Его надо срочно напоить, у него начинаются судороги. Я не могу вызвать Скорую, потому что они увезут его одного, а это страшнее смерти, лежать вот так одному в ночи: гореть и кричать и звать, звать на помощь... вижу аптеку и захожу туда. Аптекарша с тошнотворно равнодущным лицом слюнявит палец и ищет в журнале, есть ли у них жаропонижающее. А лекарство стоит у меня прямо перед глазами за стеклом, но она не смотрит на него. Она уныло и равнодушно водит пальцем по строчкам. Я гадаю, успеет ли она дать мне хотя бы воду, или все же вызвать Скорую?
          Телефон взрывается как труба Страшного суда. Я сама перед сном поставила максимально громкий сигнал. Я подскакиваю! Блин! А Мишка, проплакавший всю ночь около меня, только заснул. Он весь горит. Жаропонижающее подействовало, и он мокрый, как мышь, но все равно горячий. Мне кажется, что у меня от него ожог. Ноги и руки согрелись, ушла эта жуткая температура, когда трясет от холода. Еще немного, и жар спадет, уже падает. Наверняка он хочет пить. Я встаю, чтоб принести воды. Мишка вздрагивает, открывает глаза, медленно и тяжело просыпается и начинает кричать. Громче, громче. Утро. Рассвет. Наверняка в тишине его крик слышат все соседи. Его напугал телефон.
          Но надо принести воду. Я иду на кухню. Мишка кричит и бьет себя по голове. Остервенело, кулаком, костяшками пальцев. Потом рыдает и показывает мне, что у него это место болит. Прижимается. Когда-то я ложилась на его руку, чтоб он не бил себя, и тогда он засыпал. Теперь он сам засовывает себе руку под подушку, чтоб прижать ее головой. Чтоб рука не действовала сама по себе, лупя его по несчастной голове, по одним и тем же болящим ранам.
          Рассвет. Но мы оба проваливаемся в сон. И я опять на вечерней улице ищу аптеку, а на руках у меня ребенок, горящий от жара. Я знаю, кто этот ребенок, я боюсь за него, он очень болен, но я не помню, как получилось, что он у меня. Просто я помню, что нельзя отпустить его одного в больницу, там ему страшнее смерти. Потом через пять лет он станет моим Мишкой, который плачет и плачет, и бьет себя по голове, и успокаивается только прижавшись ко мне. Вся моя жизнь сплошная статика – сиди и обнимай то одного, то другого. И нельзя даже, чтобы звонил телефон. Он их будит от дремы, и они опять кричат где-то в темном коридоре, где-то далеко, невидимые. И я бреду наощупь, держась за стены, на этот крик. Только нельзя оставлять одних, это самое страшное. Никак не докричаться, не сообщить, что я рядом, что можно не бояться. Не пробиться сквозь темноту разума и воли, нет у меня таких слов.
          Я не знаю языка этих детей. Я только прижимаю к себе их крепко – и мы вместе проваливаемся в сон. Голова тяжелая. Нету личного пространства. Границы личного разрушены. Их нет. Можно жить только прижавшись друг к другу – или только через сплошной крик. На который не ответишь, потому что ответ он не услышит. Он заперт в тюрьме своего вечного одиночества. Ключа нет у меня. Я ищу его. И его нет.

Вы можете помочь Вере Дробинской материально:

Сбер 4276 1609 8543 1312

PayPal: verasreten@yandex.ru

Шиес

Завтра протестующих в Шиесе будут избивать, вязать, и разгонять. Для этого наняты т.н. русские националисты, суть неофашистская мразь (информация Новой). Жежечка, как всегда, отмолчится. Будут писать про еблю, и про вкусные завтраки. ЖЖ сдох окончательно.