Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Триптих

        Сердобольный русский народ! Вот казнокрад и уголовник Лужок подох, и блогеры снова кинулись уродовать римскую формулу: О МЕРТВЫХ ЛИБО ХОРОШО, ЛИБО НИЧЕГО, КРОМЕ ПРАВДЫ. Запомните наконец, совки несчастные, как это выражение звучит! Затрахали извращениями!
        Сердобольное российское правительство! Сперва они бюджеты, и городские, и государственные вместе пилили, потом Лужок видать не поделился, и ему просто дали свалить из страны, уволив с формулировкой "Берия падла!". А теперь - о чудо! Новодевечье, блядь! Впрочем, может и верно - особо выдающихся блядей как раз на этом кладбище и хоронили, начиная с 20-х.
        А вот двое детей в Блохина умерли, потому как настоящих врачей-специалистов оттуда "ушли", а оставили удобных долбоебов, так никаких слезынек правительство и великий русский народ, за редким исключением, не льють - это всего лишь больные дети.
        Долбоебы отбрехиваются, мол не виноватые мы! Детки сами умерли, от осложнений!
        Знаете. друзья... Это бесчеловечно, но я бы детей этих похоронил на Новодевичьем, и экскурсии бы водил к их могилкам: "Вот, вата, смотри, блядь, что бывает, когда страной рулят воры и мусора, а полуграмотные пидорасы, вроде угробивших детей врачишек, доказывают свою нужность руководству!"
        А Лужка я бы зарыл где-нибудь на сельском кладбище, у вымершей деревни. В России таких кладбищ тьмы, и Лужок сыграл в их появлении не последнюю роль.
promo postoronniy_70 april 2, 2019 17:43 2
Buy for 20 tokens
Книга вышла в издательстве Ridero. Эти стихи мы уже печатали в нашем совместном, с Татьяной Крымовой, блоге. Теперь это официальное издание. Это дань памяти нашему другу. Приобрести электронный или бумажный вариант можно по ССЫЛКЕ.Книгу можно купить так же на litres.ru и ozon.ru.
Вера, дети

Вера Дробинская. Ночь опекуна

      Я еду с моим братом на машине. Брат гонит по ямам. Я не могу держаться, я держу в руках грудного ребенка. Он все время плачет. Мы спешим. Машина внезапно встает. Брат пытается починить, потом говорит, что не может и - “извини, я тороплюсь” и куда-то исчезает. Я спешу на почту. Она вот-вот закроется, а мне нужно получить там деньги. Я так боюсь остаться без денег.
          Ребенок на моих руках плачет. Он весь горит. У него пересохшие губы, он ищет губами воду, у него жар. Мне самой жарко рядом с ним, пот течет с меня. Воды у меня нет. Я не помню, откуда у меня этот ребенок. Но я точно помню, что не могу его вернуть, ему там было плохо. Я пыталась его спасти...от чего? От одиночества в таком страшном жару, он весь горит. Вечер. Я иду между домов и ищу аптеку. Там будет жаропонижающее и питьевая вода. Его надо срочно напоить, у него начинаются судороги. Я не могу вызвать Скорую, потому что они увезут его одного, а это страшнее смерти, лежать вот так одному в ночи: гореть и кричать и звать, звать на помощь... вижу аптеку и захожу туда. Аптекарша с тошнотворно равнодущным лицом слюнявит палец и ищет в журнале, есть ли у них жаропонижающее. А лекарство стоит у меня прямо перед глазами за стеклом, но она не смотрит на него. Она уныло и равнодушно водит пальцем по строчкам. Я гадаю, успеет ли она дать мне хотя бы воду, или все же вызвать Скорую?
          Телефон взрывается как труба Страшного суда. Я сама перед сном поставила максимально громкий сигнал. Я подскакиваю! Блин! А Мишка, проплакавший всю ночь около меня, только заснул. Он весь горит. Жаропонижающее подействовало, и он мокрый, как мышь, но все равно горячий. Мне кажется, что у меня от него ожог. Ноги и руки согрелись, ушла эта жуткая температура, когда трясет от холода. Еще немного, и жар спадет, уже падает. Наверняка он хочет пить. Я встаю, чтоб принести воды. Мишка вздрагивает, открывает глаза, медленно и тяжело просыпается и начинает кричать. Громче, громче. Утро. Рассвет. Наверняка в тишине его крик слышат все соседи. Его напугал телефон.
          Но надо принести воду. Я иду на кухню. Мишка кричит и бьет себя по голове. Остервенело, кулаком, костяшками пальцев. Потом рыдает и показывает мне, что у него это место болит. Прижимается. Когда-то я ложилась на его руку, чтоб он не бил себя, и тогда он засыпал. Теперь он сам засовывает себе руку под подушку, чтоб прижать ее головой. Чтоб рука не действовала сама по себе, лупя его по несчастной голове, по одним и тем же болящим ранам.
          Рассвет. Но мы оба проваливаемся в сон. И я опять на вечерней улице ищу аптеку, а на руках у меня ребенок, горящий от жара. Я знаю, кто этот ребенок, я боюсь за него, он очень болен, но я не помню, как получилось, что он у меня. Просто я помню, что нельзя отпустить его одного в больницу, там ему страшнее смерти. Потом через пять лет он станет моим Мишкой, который плачет и плачет, и бьет себя по голове, и успокаивается только прижавшись ко мне. Вся моя жизнь сплошная статика – сиди и обнимай то одного, то другого. И нельзя даже, чтобы звонил телефон. Он их будит от дремы, и они опять кричат где-то в темном коридоре, где-то далеко, невидимые. И я бреду наощупь, держась за стены, на этот крик. Только нельзя оставлять одних, это самое страшное. Никак не докричаться, не сообщить, что я рядом, что можно не бояться. Не пробиться сквозь темноту разума и воли, нет у меня таких слов.
          Я не знаю языка этих детей. Я только прижимаю к себе их крепко – и мы вместе проваливаемся в сон. Голова тяжелая. Нету личного пространства. Границы личного разрушены. Их нет. Можно жить только прижавшись друг к другу – или только через сплошной крик. На который не ответишь, потому что ответ он не услышит. Он заперт в тюрьме своего вечного одиночества. Ключа нет у меня. Я ищу его. И его нет.

Вы можете помочь Вере Дробинской материально:

Сбер 4276 1609 8543 1312

PayPal: verasreten@yandex.ru

Вера, дети

Вера Дробинская. Тихие рассказы. Опекун и его друзья

      Меня часто раньше спрашивали, о чем я мечтаю. Я мечтаю об огромном столе, накрытом для праздника, и за ним соберутся все, кто был рядом со мной со своим пониманием и поддержкой все эти годы. Я помню каждого. Я никого не забыла. Даже те, кто потом отошел в сторону – я им благодарна. Даже те, кто потом говорил про меня плохо – они помогли, когда было трудно, и я их вспоминаю хорошим словом.
      Австрийцы мои тогда сразу предупредили меня, что не будут мне помогать. Потому что они помогают организациям, а я не хотела создавать организацию. Я хотела дать одиноким детям семью, организации в мои планы не входили. И помню, как одна строгая женщина из Австрии спросила меня, глядя в глаза - “И как ты думаешь жить, с такими больными детьми, одна?” Я ушла от ответа, я думала, что в любом случае я думаю – жить, а как – ну нету у меня ответа, но он наверняка есть у Бога. Прошло пару лет, и вдруг я с удивлением обнаружила, что вокруг меня столько людей, которые рады помочь. Это были годы 2003-2007, я много слышала про то, что помогают только из-за границы, но это уже уходило в прошлое. Помощь возникала совсем рядом.
     

Collapse )

Как в Астрахани детей-сирот убивают

        Да, убивают, потому что оставить человека без средств к существованию, это убийство. А если речь идет о планомерном уничтожении группы людей по религиозным, социальным, или другим признакам, то это геноцид.
          Факты изложены в посте Веры Дробинской на ФБ. Пост привожу ниже. Суть в том, что прежнее Правительство Астраханской области, в аккурат перед отставкой, издало постановление от 1.08.2019 за номером 266-П. Вот его фрагмент:

        В данном случае у детей-сирот, обучающихся в колледжах, отняли сиротскую стипендию (п.2 постановления), а п.1, то есть количество арестантской робы в год и баланды в месяц, так и не выполнен, и когда будет выполнен, не известно. Дело сейчас даже не в том, что детей заранее приучают к мысли, что они быдло, не имеющее права распоряжения даже мизерными деньгами, полученными от государства, а в том, что дети просто голодают. И всем на это плевать, кроме соцработников да общественников, таких, как Вера.

        В СССР к детям-сиротам всегда было отношение, как к неполноценным: метлу или кайло в руки, если здоровье есть. Нет - в специнтернат пожизненно. Во времена ВЧК - просто расстрел. Исключение - вторая мировая, и послевоенные времена. Сегодня, во времена возрождения совка, было бы интересно узнать - куда делась невыплаченная детям стипендия? Отправлена гуманитаркой в Сирию или Донецк? Потрачена на выборы нового правительства АО? Или бывшие астраханские чинуши выписали себе премию за верную службу отечеству? Последнее скорее всего...

Пост Веры Дробинской.

я думала, что последняя новость меня добьет, на той неделе. Но нет. Сегодняшняя хуже.
Под вечер мне позвонила Ромина соцработник из колледжа, она спросила заботливо, заметили ли мы, что у него не пришла стипендия, та, что платят учащимся из категории дети-сироты. Я заметила, но не до этого было. Она сказала - мы собираем подписи:
Короче, перед своей отставкой наше Астраханское правительство 27 июля 2019 года подписало изменение к Постановлению вот этому:
Постановление Правительства Астраханской области от 25.07.2019 № 266-П "О Порядке, нормах и размере обеспечения бесплатным питанием, бесплатным комплектом одежды, обуви, мягким инвентарем, оборудованием и единовременным денежным пособием отдельных категорий граждан"
Номер опубликования: 0002201908010004

Дата опубликования: 01.08.2019

Источник: Правительство Астраханской области

Сборник: №30 от 01.08.2019
их там два, типа.
Суть в том, что всем учащимся профессиональных колледжей стипендию, которая и так не дотягивала до прожиточного минимума, заменили на пару трусов пару носков шапку и шерстяную кофту, по нормам 1993 года. На этим деньги одинокие студентки кормили своих детей, парни кормили жен таких же сирот. Сейчас ВЕСЬ СЕНТЯБРЬ И ВЕСЬ ОКТЯБРЬ ОНИ БЕЗ КОПЕЙКИ НА ХЛЕБ И НА ПРОЕЗД. Ездить им с двумя пересадками через весь город. Общага только для парней. В ужасном состоянии. Это в одной - а таких много.
Она говорит, даже если утвердят эти трусы и кофты, плюс сахар и тушенку, это будет не скоро, пока конкурс, пока тендер. Дети не ездят на учебу, им не на что, и они голодные. У них нет семей и родственников, блин, как они живут!
Все молчат! ВСЕ! Опеке фиолетово, подонки прижопились, оппозиция воюет со стройкой храмов. Губер новый празднует.
А я думаю, почему у нашего священника полно этих ребят. Они после занятий к нему. А он на обед с собой их всех зовет. И переживают только соцработники, которые в поле. Они смотрят в глаза этим людям и должны искать выход.

Это геноцид ведь. Если это не ЧП и социальная катастрофа, то что? Я не разбираюсь вправе, не знаю, где там такой бред. Но факт - никто из моих четырех детей в трех колледжах еще ни одной копейки не получил. А другим даже пойти некуда.
Кто у меня тут - журналисты, депутаты, Олег Шеин( не могу ссыль поставить), - прокуратура, кто там в СУ за защиту сирот и инвалидов отвечает?
Это прямо ведь SOS!!!!!!
Слова кончились.
Кир, где твой мат? Тут очень нужен.
Какие ж вы там подонки наверху

Вера, дети

Вера Дробинская. Опекун. 2001-й.

      Был 2001 год. В католическим приходе в Астрахани только что убили священника. Это было для меня полным крахом всех наших совместных надежд и планов. Надо было думать, что делать дальше. Я понимала, что скоро назначат нового священника, который приедет уже с другими начинаниями, в которых мне не будет места. А скорее всего новый священник будет просто напуган этой ситуацией, и он не будет иметь желания продолжать то, что начал отец Кшиштоф.
      Над приходом нависла черная туча. Люди не умели дружить и жить в мире. Все делились на православных и католиков – поляков или немцев в седьмом поколении, то, чего отец Кшиштоф все время пытался избежать. Идея католичества как части национального признака опять завладела умами. Люди, считавшие себя потомственными поляками или немцами, а значит, истинными католиками, высокомерно отказывались от общения с нами, которые были русские, а значит, никто тут вообще в костеле.
      Я нашла понимание у католического епископа, который только-только стал епископом. Он был одним из первых католиков-священников, приехавшим в Россию из Европы в девяностые годы, первая волна энтузиастов, из той волны после смерти отца Кшиштофа остался он один, и он стал епископом. Мы с ним хорошо понимали друг друга.
   

Collapse )

______________________________________________

Помочь Вере Дробинской денежкой:

Сбер 4276 1609 8543 1312

Вера, дети

Вера Дробинская. Опекун.

        Я в курсе, что у меня много друзей атеистов. Но из песни слов не выкинешь, как говорится.
Начну с начала.
        По образованию я детский врач. По убеждению христианка. Воспитана в верующей семье и под влиянием очень яркого и известного священника, отца Александра Меня. Судьба так устроила, что мой отец и моя мать учились в институте, где учился и Алик Мень. Дружбу с ним мои родители сохранили, равно как и общение и влияние на всю жизнь.
Для меня дух христианства был в любви и принятии людей.
        Хотя это выглядит странно, может быть. Я никогда не была удобной в общении, особенно подростком. Но смысл не в этом. Я считала и считаю, что у Бога нет ненужных или неудачных. Что мы сотворены Им всегда самым прекрасным и оптимальным образом, самым лучшим для нас самих и окружающих. Когда пришло мое время задуматься о том, почему существуют вообще больные, инвалиды, неудачники, злодеи, я оставалась с убеждением, что возможно все, что угодно, но только не ошибка Мироздания. Бог не делает ошибок, потому что творит с любовью и всей мощью силы.
        И с этим моим убеждением я оказалась в месте, где были дети тяжело больные, от которых отказались все, кто мог бы их любить и заботиться. Дети были настолько жалки и больны, будущее их выглядело настолько безнадежно и мрачно, что даже их родственники, даже медперсонал, желали им смерти. Помню, в каком шоке я вышла на улицу после одного такого разговора. Как так? В мире существуют преступники, маньяки, злодеи, от преступлений которых страшно...и существуют целые группы защиты их от смертной казни, люди просят – дайте им возможность жить и верить, Бог их любит. А тут ребенок, который никому не сделал зла, который родился, чтоб любить и быть любимым...и слышит над собой “лучше ему умереть”!
        Я была тогда в очень сложном церковном приходе, людей раздирали конфликты, люди не любили, а иногда и открыто ненавидели друг друга, я в свой адрес слышала часто такое шипение в спину, что казалось, дай яд, и они радостно вольют мне его в глотку. Но я любила этот приход, мне было жаль признать, что все бесполезно, злоба победила любовь. И я решила – “Возьму такого ребенка, и он, который не имеет ничего в этом мире, ни места, ни заботы, ни здоровья, только сердце для любви, он напомнит людям, что любовь это все, что у нас есть.”
Перед этим был год раздумий, я не хотела себя связывать. Я считала, что должна быть свободной для Бога. Но снова и снова я возвращалась к мысли, что если хоть что-то я знаю вообще о Боге, то самое важное это спасать детей, важнее этого нету ничего. Потом я была за границей и размышляла, может, остаться в Европе? В нашем приходе убили священника, все наши планы с ним разрушились, я была свободна. Но почему-то тогда я была уверена, что должна забрать именно того из детей, от которого отказались все, у которого нету будущего в глазах окружающих, который упал в самую яму человеческой ненависти. Задачи надо решать с другого конца, с самого сложного, тогда все остальное само распутается.
        Я вообще не знала, на что подписываюсь.
        Было ли тяжело потом? Было адски тяжело. Жалею ли я сейчас, что тогда взялась за это дело? Нет, не жалею. Рискну ли опять, если это будет нужно? Думаю, что это лежит в нормальной человеческой природе. Понимаю ли план Божий? Нет, не понимаю. Но верю – он есть, и он прекрасен.
        Часто говорят, что невозможно любить приемного ребенка как своего. Что это совсем другое чувство. Но я скажу по другому. В природе нормального человека заложено желание защитить, спасти от опасности ребенка. Нормальный человек, видя любого малыша в опасности, просто перестает думать о себе и пытается любой ценой защитить и спасти. Вот это нормальное чувство. Когда мы видели детей в таких невыносимых условиях в больницах, в палатах отказников, лежащих в палящих лучах солнца на голых клеенках, с опрелостями, не растущими, не имеющими возможности вообще хоть раз оказаться на руках у взрослого и просто оглянутся вокруг.
        Помню, как я встретила свою коллегу из детской больницы, которую яспросила, как дела? Времена были тяжелые. Она хмыкнула – “Заведующий дурачок на свои деньги отказникам питание покупает. Думает, что это кто-то оценит. Никому они не нужны, никому. Я даже заходить в те палаты к ним избегаю без необходимости.”
Я рассказала вечером этот разговор нашему священнику, он полез за деньгами – “Купишь все, что этим малышам нужно”. Католик в стране, в которой вера была долгими усилиями разрушена, он не мог слышать спокойно про то, что где-то нужна помощь. Так мы и начали помогать в той больнице. Позже, уже после убийства этого священника, мы продолжали помогать детям, около десяти лет.
        В детской больнице было четыре палаты, где лежали отказники. Четыре палаты по четыре кроватки. Иногда было двадцать детей, тогда кого-то клали в коридор. Палаты выходили на солнечную сторону, в Астрахани это означало пекло. Первой, что нас тогда попросили помочь, это солнцезащитная пленка. Это было несложно и не дорого, мы принесли и сами же и наклеили. Потом нас просили о питании, его все время не хватало, оно было грубым и неадаптированным, дети его плохо усваивали, лежали с распухшими животами, срыгивали, потом часто лежали на солнце в лужах рвоты, и кричали от голода. К детскому крику там привыкли, это было нормой.
        Помню, как один из наших приходских парней подошел ко мне и плакал. Он случайно обнаружил, что детей в той палате не кормят ночью и в выходные. “Они просто занесли поднос с кашей и тут же вынесли – они не хотят! Как не хотят? “ “Я пошел и стал их кормить, они голодные!Они давятся от голода!” Парень, сам молодой отец, плакал, а я не знала, что ему сказать.
        Там лежали дети от месяца до трех лет. Лежали годами. Иногда умирали там, не имея документов, потом тельца их лежали очень долго в ожидании правильных документов, без которых невозможно похоронить. Потом их хоронили ночью недалеко от забора кладбища.
        Сейчас я думаю – так странно, мы ведь все к этому привыкли. Этому никто не удивлялся. Это было почти нормой. А когда моя сестра приехала забрать оттуда ребенка к себе в семью – вот это был реально шок! Они были первые, кто забирал бесперспективного вроде как ребенка в семью.
        Я много пишу о Боге, я в курсе, что у меня много друзей неверующих, но если писать, почему я стала опекуном и как мы вообще выжили в эти годы, то без Бога никак не напишешь, увы.
Первая забрала оттуда ребенка моя сестра. Она убедила всех – и мужа, который сейчас даже не помнит, что был против, родственников...Тогда не было никакого опыта в том, что есть приемный ребенок дома. Крики по ночам, невозможно утешить, ребенок, которому год, а все думают, что он новорожденный. Ребенок на прогулке вообще не открывал глаз, его слепил дневной свет. Долго не открывал. Он ехал и ехал в коляске с закрытыми глазами, а потом засыпал.
Потом моя подруга тоже выбрала себе там девочку и оформила на нее документы. Маленькая Даша поехала домой.
Потом я . Ну и так пошло.
        После первых пары лет что-то стало в стране менятся, медленно со скрипом заржавевшая государственная система вспомнила, что дети сироты вообще есть, и что это не есть нормально. Стали медленно поднимать пособия. Появились какие-никакие льготы. Но остались серьезные проблемы, из-за которых забрать ребенка из детдома всегда остается очень тяжелым трудом.
        Почему это так тяжело? Невозможно описать, почему. Что-то в этом есть такое, для чего не подберешь слова. Но снова и снова мы проходили через этот реальный ад, потому что в природе нормального человека лежит это чувство – ребенка в беде надо спасти. А мы оставались нормальными и хотим ими оставаться.
Сейчас уже стало намного проще, хотя, конечно, проблема брошенных детей еще далека от своего разрешения. Все еще дети не нужны своей стране.
        Я уже почти вырастила своего младшего, через полтора года ему восемнадцать. Я думаю, может, моя эпопея подходит к концу, должно же все наладиться когда-нибудь. Но когда я слышу от очередного чиновника или сотрудника этой системы про инвалида - “Это не ребенок уже, это кусок мяса”, или - “Да кому он нужен, нету же перспективы” - тогда я думаю, что ничего не прошло, и мое время еще не кончилось. Потому что в нормальном обществе не должно быть брошенных и выкинутых, в нормальном обществе нужен каждый и дорог каждый. Без этого невозможно построить жизнь правильно.

Если кто хочет поддержать рассказчика, то всегда рада.
Сбер 4276 8050 1736 2980

Про детей Беслана

Даже ЕСПЧ знает, что детей в Беслане убивали спецназовцы по приказу хуйла. А россиянам до пизды - еще нарожают. Вот тока интересно, почему все эти спецназовцы и их командиры, во главе с хуйлом, не объявлены еще в международный розыск? Гейропе нужнее газ и нефть по бросовым ценам.

Микаэл Таривердиев. Мне хотелось бы

Знаете что мне бы хотелось? Чтобы наши ебаные политиканы, вместе с ебаными легавыми, повесились бы на весах Фемиды, на которых она наркотки венесуэльские развешивает. Одни на одном плече, другие на ддругом. Стрелка бы хуй шелохнулась - весы-то у девочки с магнитом. А может их всех на елочку? Хоть детишка к Новому году радость бы была: вот веточка Навального, вот Путина, а на этой сам Явлинский ножками дергает. Вот дети бы радовались! (Любимая фраза Василия Порхуна).

Только кто ж эту мечту осуществит? Ну их всех в манду. Давайте лучше Таривердива послушаем. Запись 1972-го года.

Помочь проекту "Посторонний": 4377 7237 4239 5696 Тинькофф.

PayPal: kirill.batya@gmail.com

Вера, дети

Вера Дробинская. Из жизни одного опекуна в России.

          В 2012 году я уже была 11 лет опекуном. Отношения с органами опеки выстраивались по-разному. Сперва мне не верили, потом восхищались, хвалили, везде показывали, на все мероприятия приглашали. Потом началась полоса недоверия. Потом прямо гонений. В 2006 году я взяла под опеку из Разночиновского детского дома-интерната троих детей разного возраста, старшему было одиннадцать. Дети многое мне рассказывали про интернат, я не могла быть уверена, что все это правда, но решила – пусть разбираются компетентные органы, и направила заявление в полицию.
          С этого времени началась полоса конфликтов, которые все больше и больше нарастали. Я узнавала такие вещи про интернат, что просто не могла уйти в сторону и промолчать. А очень большая группа людей, обладающих властью, взялась меня уничтожить. Сделать это казалось им несложным. У меня под опекой было семеро детей, разного возраста, но все очень больные и очень сложные по своим характерам. Руки мои были связаны. Дети, пережившие большую утрату в жизни, практически всю жизнь потом страдают от страха утраты. Им снились кошмары, они кричали, они боялись таких простых вещей, о которых даже в голову не придет, что они могут вызывать страх. К примеру – термос на кухне, детская резиновая грелка в виде рыбки (обычной не боялись), рыбы в кастрюле с ухой, унитаза... я не могла отойти надолго, начинались звонки, где ты? Когда я спала, то дети меня все равно проверяли, тут ли я...
          В такой ситуации надо было жить. И было очень трудно внушить детям чувство безопасности, тем более если проверки органов опеки проводились неожиданно, грубо и иной раз с оскорблениями при детях, с угрозами забрать детей в любую минуту. Но в то же время это готовило нас к борьбе, мы были готовы к любой ситуации. Дети знали, что я их никому не отдам. Дети знали наш адрес, знали наизусть мой номер телефона, могли найти дорогу домой.
          Дети, когда их больше одного и когда они сложные по характеру и с проблемами, могут приносить в быт очень большой беспорядок. Мне все время ставили в упрек, что дома грязно, а я была между двумя проблемами – я должна была оправдываться, что мы регулярно убираем, и не признаваться, что дети в силу своих особенностей много пачкают и ломают, при этом детям говорить, что они дома у себя в полном праве, и никто со стороны не может без спросу прийти к ним в комнату и копаться в их вещах. Мне писали в актах, что дети настроены негативно к проверкам и не пускают к себе, а я считала, что это моя хорошая работа. Ведь надо было научить их не бояться стоять за себя.
          При этом я слышала, как в опеке между собой считали мою семью хорошей, я слышала, как сотрудница говорила с восхищением:  “У них так чувствуется, что они именно семья, они так стоят друг за друга...”
          Я уверена, что мой путь правильный, я никогда не любила создавать видимость, видимость порядка, видимость правил, я не таскала детей выступать на концертах, не копила грамоты, считая их пустыми бумажками. Мне важно было помочь им вырасти, и вырасти из своих проблем или научиться со всем своим сложным багажом все же полноценно жить.
          В ответ на мои жалобы на Разночиновку начались проверки меня самой, и тогда то, что дети ходят в обуви дома или босиком на улице, оборвали обои, раскидали мусор, выставлялось против меня. Не в моих привычках было объяснять всему миру, почему так...
          До сих пор висят в интернете подлые статьи про нас, вплоть даже до сайта Астраханского правительства. Ни одна прокуратура никогда против этих статей не выступила, несмотря на мои заявления... диагнозы детей писались в газетах открыто и даже с таким контекстом – посмотрите, кто они вообще из себя!
          Но мои дети только крепли от всех невзгод, и это было главное.
          И вот я получила последнюю отписку астраханских следователей, что в разночиновском интернате все в порядке, и я готовила обращение в федеральный Следственный комитет, потому что продолжала быть уверенной в нарушениях прав детей в Разночиновке.

                                                           *                *               *
Collapse )

Русские так и не научились выращивать картошку, но от импортных медсредств уже отказались

Ведь ясный пень, что сказочных не расейским парацетамолом лечат. Так что дохните, россияне. Крывмваш.

Правительство РФ запретило больницам закупать импортные бинты, подгузники и протезы молочных желез


Правительство РФ запретило больницам закупать импортные бинты, подгузники и протезы молочных желез

Премьер-министр РФ Дмитрий Медведев подписал постановление, которое продолжает политику протекционизма и импортозамещения в медицине. Решение правительства расширило список медицинских изделий, которые государственным и муниципальным медучреждениям запрещено закупать у зарубежных производителей. Документ, в котором упоминаются бинты, подгузники и грудные протезы, размещен в пятницу на официальном сайте правительства РФ.

Подробнее: https://www.newsru.com/russia/28jun2019/diapie.html