Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Публичная казнь

          Я ведь из оборонки вышел (вон вышел - задолбали они своим паскудством). В командировках фактически жил с 2000 по 2004. Постоянно ездили через Москву с Янгеля по Текстильщики. Там пара пересадок в метро, если мне память не изменяет. Мой ведущий в Баку вырос, а, как известно, "местноть накладывает определенный отпечаток на внешность" - чуток смахивал малый на азиата. Менты тогда в метро везде торчали (не знаю, как сейчас. Может мои друзья, silver_slider и Тимур Новицкий подскажут - я в Москве, "по доброй воле", т.е. своими ногами, а не в служебной крутой тачиле 15 точно не был). В метро менты мужика задолбали - шмонали на каждом переходе, мол нерусский. Доки с командировочными удостоверениями все при нас всегда были. Шмонали сумку, и отпускали - полицейские тогда еще "на двух ногах ходили", не как сегодня.
          Помню эпизод - девицу кавказской национальности досматривают, т. е. роются в дамской сумочке, кадрить пытаются (девка красавица). А мимо иду, к примеру, я, ярый, и вечно пьяный, сторонник ИГ (организация просто пиздец как запрещена на территории РФ!), а в сумочке у меня три "мухи" и пяток "шмелей", и , ясен хуй, что я Президента мочить еду на метро. А мусора девку кадрят, и им до пизды то, что у меня на лбу татуировка "Аллах воскресе!"
          Ясный хрен, что Манюня не муслимский адепт, хоть мать евонная рассказывала, что он (о ужас!) говорил по-английски (не иначе как с арбскими террористами). Если она впомнит фразу "Аллах Яволь!", то все станет ясным. А пока...
Ребят-девчат... Вы ведь, как и я, не верите во всю эту хуйню с экранов. А 146% внемлют и уже кричат: "Путин! Яволь! Ес оф кос!" У меня стёкла дрожат от этого крика.


promo postoronniy_70 april 2, 2019 17:43 2
Buy for 20 tokens
Книга вышла в издательстве Ridero. Эти стихи мы уже печатали в нашем совместном, с Татьяной Крымовой, блоге. Теперь это официальное издание. Это дань памяти нашему другу. Приобрести электронный или бумажный вариант можно по ССЫЛКЕ.Книгу можно купить так же на litres.ru и ozon.ru.
Вера, дети

Вера Дробинская. Тихие рассказы. Поездка к отцу Станиславу

     Это был 1986 год. Я училась в Астраханском медицинском институте. Священников была мало. Таких, к которым можно было вообще прийти и поговорить, я не знала ни одного, кроме отца Александра Меня. Если я слышала, что где-то появился священник, готовый говорить с людьми, выслушать, понять и что-то посоветовать, я всегда пыталась к нему попасть.
          И вот кто-то из моих друзей и сестер рассказал про отца Станислава в Литве, католического священника, друга отца Александра. По их рассказам к нему можно было приехать в любое время, остаться ночевать, общаться, говорить о проблемах. Он был уже пожилой, ему было семьдесят, но полный сил. Он пережил десять лет лагеря за свои убеждения.
          В общем я решила съездить к нему во время зимних каникул.
          В Москве моя сестра дала контакты своей подруги в Вильнюсе, до нее надо было доехать, а она расскажет, как добраться до отца Станислава. Он жил на маленьком хуторе, Побярже, ехать надо было с несколькими пересадками, потом долго идти пешком.
Я выехала из Москвы, после обеда на следующий день добралась до подруги моей сестры, у нее переночевала. Подруга все сокрушалась, что только недавно вернулась из Побярже - “А то я бы тебя сама проводила”
          Она жила со своей пожилой мамой, которая с трудом говорила по-русски, но живо интересовалась моей поездкой.
          Мне очень подробно рассказали, как ехать – сперва на поезде до Каунаса, потом до какого-то села на автобусе, а потом еще на один автобус, который едет мимо Побярже, но от него еще три километра пешком. Подруга предупредила, что в Каунасе не любят русских и отвечать мне будут по-литовски. Меня это напугало – литовский мне был совсем чужим, ни одного звука знакомого. Подруга переживала – путь был неблизкий, была зима, страна чужая, как я там доберусь...
        
Collapse )

«Колымский трамвай» средней тяжести // Елена Глинка

«Колымский трамвай» средней тяжести // Елена Глинка

В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на Охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, ф...

Posted by Кир Елистратов on 13 окт 2017, 19:22

from Facebook

«Колымский трамвай» средней тяжести // Елена Глинка

«Колымский трамвай» средней тяжести // Елена Глинка

В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на Охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, ф...

Posted by Кир Елистратов on 13 окт 2017, 19:22

from Facebook

«Колымский трамвай» средней тяжести // Елена Глинка

«Колымский трамвай» средней тяжести // Елена Глинка

В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на Охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, ф...

Posted by Кир Елистратов on 13 окт 2017, 19:22

from Facebook
Кир

Менталитет

               Случилось так, что я уже полтора года не ездил в славный град Тулу. То денег не было вовсе, то не за чем, то лень-матушка. Сидел в своем родном Щекино, да страдал херней ходил на работу. Но вот случилось страшное: на работе кончился срок аттестации у газового счетчика. После 2-х недель тягомотины, счетчик таки отключили, и шеф сказал:
- Завтра поедем в Тулу. В ТЦСМ. Узнай, сколько стоит поверка.
ТЦСМ - Тульский Центр Стандартизации и Метрологии. ЦеЭсМэ по нашему. Я сперва Федоровне позвонил, своей старинной подруге по работе:
- Здорово, Федоровна!
- Здоровро, Кирилл! Ты... Что... Трезвый?!
- Трезвый. Угораздило. Как дела?
- На букву "х". И не думай, что "хорошо"! А ты работаешь?
- Да. На букву "ох". Расшифровать?
- Понятно!
Дальше я узнал, кто там счетчики поверяет. Я таких не помню. Или новые, или не из прежнего начальства, с которым я хорошо знаком был. Значит пропихнуть не получится. Ну да ладно. Решили ехать на следующий день.

Collapse )

   

Кир

Стихи Иосифа Бродского

Я начал перепечатку цикла с "Представления". Подборку стихов делала Наталия Стрелле. Это моя дань уважения замечательному искуствоведу и прекрасному, неповторимому человеку.

Иосиф Бродский.

                                                                               
                      Из писем Наталии Стрелле
                   
Рождественский романс (1961)
          Часть I


Книга: Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы

Евгению Рейну, с любовью

  Плывет в тоске необъяснимой

  среди кирпичного надсада

  ночной кораблик негасимый

  из Александровского сада,

  ночной фонарик нелюдимый,

  на розу желтую похожий,

  над головой своих любимых,

  у ног прохожих.

  Плывет в тоске необъяснимой

  пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.

  В ночной столице фотоснимок

  печально сделал иностранец,

  и выезжает на Ордынку

  такси с больными седоками,

  и мертвецы стоят в обнимку

  с особняками.

  Плывет в тоске необъяснимой

  певец печальный по столице,

  стоит у лавки керосинной

  печальный дворник круглолицый,

  спешит по улице невзрачной

  любовник старый и красивый.

  Полночный поезд новобрачный

  плывет в тоске необъяснимой.

  Плывет во мгле замоскворецкой,

  пловец в несчастие случайный,

  блуждает выговор еврейский

  на желтой лестнице печальной,

  и от любви до невеселья

  под Новый Год, под воскресенье,

  плывет красотка записная,

  своей тоски не объясняя.

  Плывет в глазах холодный вечер,

  дрожат снежинки на вагоне,

  морозный ветер, бледный ветер

  обтянет красные ладони,

  и льется мед огней вечерних,

  и пахнет сладкою халвою;

  ночной пирог несет сочельник

  над головою.

  Твой Новый Год по темно-синей

  волне средь моря городского

  плывет в тоске необъяснимой,

  как будто жизнь начнется снова,

  как будто будет свет и слава,

  удачный день и вдоволь хлеба,

  как будто жизнь качнется вправо,

  качнувшись влево.

Петербургский роман (1961)

Книга: Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы

     Часть 1. Утро и вечер

     Глава 1

        Анатолию Найману

  Забудь себя и ненадолго

  кирпич облупленных казарм,

  когда поедешь втихомолку

  на Николаевский вокзал,

  когда немногое отринешь,

  скользя в машине вдоль реки,

  смотри в блестящие витрины

  на голубые пиджаки.

  Но много сломанных иголок

  на платье времени сгубя,

  хотя бы собственных знакомых

  любить, как самого себя.

  Ну, вот и хлеб для аналогий,

  пока в такси рюкзак и ты.

  Храни вас Боже, Анатолий,

  значок короткой суеты

  воткните в узкую петлицу,

  и посреди зеркальных рам

  скользить к ногам, склоняться к лицам

  и все любить по вечерам.

     Глава 2

  Разъезжей улицы развязность,

  торцы, прилавки, кутерьма,

  ее купеческая праздность,

  ее доходные дома.

  А все равно тебе приятно,

  друзей стрельбы переживя,

  на полстолетия обратно

  сюда перевезти себя,

  и головою поумневшей,

  не замечающей меня,

  склонись до смерти перед спешкой

  и злобой нынешнего дня.

  Скорее с Лиговки на Невский,

  где магазины через дверь,

  где так легко с Комиссаржевской

  ты разминулся бы теперь.

  Всего страшней для человека

  стоять с поникшей головой

  и ждать автобуса и века

  на опустевшей мостовой.

     Глава 3

     (письмо)

  Как вдоль коричневой казармы,

  в решетку темную гляжу,

  когда на узкие каналы

  из тех парадных выхожу,

  как все равны тебе делами,

  чугун ограды не нужней,

  но все понятней вечерами

  и все страшней, и все страшней.

  Любимый мой, куда я денусь,

  но говорю -- живи, живи,

  живи все так и нашу бедность

  стирай с земли, как пот любви.

  Пойми, пойми, что все мешает,

  что век кричит и нет мне сил,

  когда столетье разобщает,

  хотя б все менее просил.

  Храни тебя, любимый, Боже,

  вернись когда-нибудь домой,

  жалей себя все больше, больше,

  любимый мой, любимый мой.

     Глава 4

  Я уезжаю, уезжаю,

  опять мы дурно говорим,

  опять упасть себе мешаю

  пред чешским именем твоим,

  благословляй громадный поезд,

  великих тамбуров окно,

  в котором, вылезши по пояс,

  кричит буфетное вино,

  о, чьи улыбки на колени

  встают в нагревшихся купе,

  и горький грохот удаленья

  опять мерещится судьбе.

  Людмила, Боже мой, как странно,

  что вечной полевой порой,

  из петербургского романа

  уже несчастливый герой,

  любовник брошенный, небрежный,

  но прежний, Господи, на вид,

  я плачу где-то на Разъезжей,

  а рядом Лиговка шумит.

     Глава 5

  Моста Литейного склоненность,

  ремонт троллейбусных путей,

 круженье набережных сонных,

  как склонность набожных людей

  твердить одну и ту же фразу,

  таков ли шум ночной Невы,

  гонимой льдинами на Пасху

  меж Малоохтенской травы,

  когда, склонясь через ограду,

  глядит в нее худой апрель,

  блестит вода, и вечно рядом

  плывет мертвец Мазереель,

  и, как всегда в двадцатом веке,

  звучит далекая стрельба,

  и где-то ловит человека

  его безумная судьба,

  там, за рекой среди деревьев,

  все плещет память о гранит,

  шумит Нева и льдины вертит

  и тяжко души леденит.

     Глава 6

        Е. В.

  Прощай, Васильевский опрятный,

  огни полночные туши,

  гони троллейбусы обратно

  и новых юношей страши,

 дохнув в уверенную юность

  водой, обилием больниц,

  безумной правильностью улиц,

  безумной каменностью лиц.

  Прощай, не стоит возвращаться,

  найдя в замужестве одно --

  навек на острове остаться

  среди заводов и кино.

  И гости машут пиджаками

  далеко за полночь в дверях,

  легко мы стали чужаками,

  друзей меж линий растеряв.

  Мосты за мною поднимая,

  в толпе фаллических столбов

  прощай, любовь моя немая,

  моя знакомая -- любовь.

     Глава 7

  Меж Пестеля и Маяковской

  стоит шестиэтажный дом.

  Когда-то юный Мережковский

  и Гиппиус прожили в нем

  два года этого столетья.

  Теперь на третьем этаже

  живет герой, и время вертит

  свой циферблат в его душе.

  Когда в Москве в петлицу воткнут

  и в площадей неловкий толк

  на полстолетия изогнут

  Лубянки каменный цветок,

  а Петербург средины века,

  адмиралтейскому кусту

  послав привет, с Дзержинской съехал

  почти к Литейному мосту,

  и по Гороховой троллейбус

  не привезет уже к судьбе.

  Литейный, бежевая крепость,

  подъезд четвертый кгб.

     Главы 8 -- 9

  Окно вдоль неба в переплетах,

  между шагами тишина,

 железной сеткою пролетов

  ступень бетонная сильна.

  Меж ваших тайн, меж узких дырок

  на ваших лицах, господа,

  (from time to time, my sweet, my dear,

  I left your heaven), иногда

  как будто крылышки Дедала

  все машут ваши голоса,

  по временам я покидала,

  мой милый, ваши небеса,

  уже российская пристрастность

  на ваши трудные дела --

  хвала тебе, госбезопасность,

  людскому разуму хула.

  По этим лестницам меж комнат,

  свое столетие терпя,

  о только помнить, только помнить

  не эти комнаты -- себя.

  Но там неловкая природа,

  твои великие корма,

  твои дома, как терема,

  и в слугах ходит полнарода.

  Не то страшит меня, что в полночь,

  героя в полночь увезут,

  что миром правит сволочь, сволочь.

  Но сходит жизнь в неправый суд,

  в тоску, в смятение, в ракеты,

  в починку маленьких пружин

  и оставляет человека

  на новой улице чужим.

  Нельзя мне более. В романе

  не я, а город мой герой,

  так человек в зеркальной раме

  стоит вечернею порой

  и оправляет ворот смятый,

  скользит ладонью вдоль седин

  и едет в маленький театр,

  где будет сызнова один.

     Глава 10

  Не так приятны перемены,

  как наши хлопоты при них,

  знакомых круглые колени

  и возникающий на миг

  короткий запах злого смысла

  твоих обыденных забот,

  и стрелки крутятся не быстро,

  и время делает аборт

  любовям к ближнему, любовям

  к самим себе, твердя: терпи,

  кричи теперь, покуда больно,

  потом кого-нибудь люби.

  Да. Перемены все же мука,

  но вся награда за труды,

  когда под сердцем Петербурга

  такие вырастут плоды,

  как наши собранные жизни,

  и в этом брошенном дому

  все угасающие мысли

  к себе все ближе самому.

     Часть II. Времена года

     Глава 11

  Хлопки сентябрьских парадных,

  свеченье мокрых фонарей.

  Смотри: осенние утраты

  даров осенних тяжелей,

  И льется свет по переулкам,

  и палец родственной души

  все пишет в воздухе фигуры,

  полуодевшие плащи,

  висит над скомканным газоном

  в обрывках утренних газет

  вся жизнь, не более сезона,

  и дождь шумит тебе в ответ:

  не стоит сна, не стоит скуки,

  по капле света и тепла

  лови, лови в пустые руки

  и в сутки совершай дела,

  из незнакомой подворотни,

  прижавшись к цинковой трубе,

 смотри на мокрое барокко

  и снова думай о себе.

     Глава 12

  На всем, на всем лежит поспешность,

  на тарахтящих башмаках,

  на недоверчивых усмешках,

  на полуискренних стихах.

  Увы, на искренних. В разрывах

  все чаще кажутся милы

  любви и злости торопливой

  непоправимые дары.

  Так все хвала тебе, поспешность,

  суди, не спрашивай, губи,

  когда почувствуешь уместность

  самоуверенной любви,

  самоуверенной печали,

  улыбок, брошенных вослед, --

  несвоевременной печати

  неоткровенных наших лет,

  но раз в году умолкший голос

  негромко выкрикнет -- пиши,

  по временам сквозь горький холод,

  живя по-прежнему, спеши.

     Глава 13

  Уходишь осенью обратно,

  шумит река вослед, вослед,

  мерцанье желтое парадных

  и в них шаги минувших лет.

  Наверх по лестнице непрочной,

  звонок и после тишина,

  войди в квартиру, этой ночью

  увидишь реку из окна.

  Поймешь, быть может, на мгновенье,

  густую штору теребя,

  во тьме великое стремленье

  нести куда-нибудь себя,

  где двести лет, не уставая,

  все плачет хор океанид,

  за все мосты над островами,

  за их васильевский гранит,

  и перед этою стеною

  себя на крике оборви

  и повернись к окну спиною,

  и ненадолго оживи.




      Подборка Наталии Стрелле

А.Вознесенский. "80" в нимбе знака...

"80" – в нимбе знака,
как некий новый святой.
Раздавленная собака
валяется на осевой.
Не я же ее зарезал,
зачем же она за мной
как по дрезинной рельсе
несется по осевой?
Рана черна от гнуса.
Скорость в пределах ста.
Главное – не оглянуться.
Совестья моя чиста.